Когда те добрались, Таня превратилась в главнокомандующую. Свиристель раздала музыкантам кучу приказов, половину из которых они не запомнили – пришлось записывать на первых попавшихся под руку листочках. Грач тактично промолчал, что там были пометки из энциклопедий на тему происхождения слова «вилка» – когда любимая торопится, лучше её не трогать. Плюс, он любил её настолько сильно, что сам бы предоставил свои исследования в качестве «ненужных» листков для записей. Да и потом, за этими ребятами за самими нужен зуб… нет, глаз да глаз, поэтому журналист спокойно удалился на кухню. Неприятно было чувствовать, что он сбрасывает всю ответственность на любимую, но та давно дала знать, что лучше делом будет заниматься один человек.
– Готов п’оиг’ать сегодня again, жу’налюга? – Скворец-Ричард достал два стакана для виски и поставил на стол. Что было странно – обычно он старался дома не пить, и надо отдать ему должное, после начала работы в школе Сапогов в полной мере осознал свою зависимость. Да и дочурке надо пример подавать, нельзя снова позволить себе скатиться в пропасть прошлого.
– Не сегодня, Рич. Танюша забрала мои доказательства, но не волнуйся, сегодня я бы тебя точно уничтожил!
– Abso-lu-u-tely, я тебе ве’ю. И что ты тогда п’едлагаешь обсудить?
– Вот это, – Юрий ткнул микрофоном в бутылку Джеймсона. – Ты же пытался уже прекра-то-щать!
– Понимаешь ли, Ю’ий… – фешенеб прикрыл дверь, но какое-то время ещё стоял рядом с проёмом, словно подслушивая, что происходит в гостиной. – Слышишь Ше’шанского? А ’ядом с ним ’озу? У меня с ними го’аздо больше общего, чем ты думаешь. Не п’осто так я их п’одюси’овал.
– Хочешь сказать, что слухи правдивы? – Если бы Грач был котом, его уши бы сейчас дёрнулись, встрепенулись и поднялись – не просто так же он был журналистом, ему интересно было узнать всё обо всех. И заодно провести алогичную логическую цепочку.
– What do you mean? – учитель наконец присел и налил обоим по стакану, но напиток пока не пригубил. – Если ты хочешь погово’ить о семье, то я пока не готов.
– Ну теперь-то точно хочу, после таких-то загадочных намёков, но потом, так потом, – в последний момент решил подыграть ему журналист. – Говори уж, что хотел.
– Пе’вым делом, я бы хотел извиниться, – Ричард думал, что Грачевич его опять перебьёт, но тот внезапно посерьёзнел и молча ждал продолжения. – После той… битвы и того, что случилось с Татьяночкой… я наконец задумался о том, что я сделал не так в своей life. С четы’надцати лет я начал пить. Это было не так фешенебельно, как сейчас – я начал с лосьона на чистом спи’ту, потом поп’обовал одеколон. Я тогда ’ешил с д’узьями это сделать на слабо. Там, где жили… мы, hardly выходишь нет’авми’ованным.
На последней фразе журналист хотел спросить снова про слухи, но не хотел перебивать. Да и Скворец выглядел очень не по-скворцовски, максимум – как мокрый воробей или подранный кошками голубь. Если честно, зрелище было пугающим.
– В итоге я пе’еехал сюда. Выбился в люди, а человеком не стал. Стакан видел чаще, чем Татьяну. Пе’естал общаться с, так скажем, important человеком в моей жизни, хотя он нуждался во мне. Думал только о двух вещах, – он вздохнул. – Деньги и алкоголь. Иногда и плотские утехи, но я не задумывался, хочет ли этого Сви’истель. Ну, то есть, я сп’ашивал, но не ста’ался сделать ей п’иятно в ответ. Считал себя уже ге’оем, что сп’ашиваю ’аз’ешения – но это не значило, что ей н’авилось быть со мной. По-настоящему я никому не н’авился как человек.
Это прозвище с его акцентом раньше звучало забавно, но Юрий сейчас даже не заметил этого. Закупоренная десять минут назад бутылка была почти пустая. Перед ним сидел ужасный пример для подражания, но преподаватель, получивший урок от жизни. И, судя по всему, не один пинок под зад от судьбы.
– Ты говори, я обязательно-внимательно слушаю. Я просто уберу бутылку от греха подальше. А что ты говорил про Яшу?
– Ah, yes, Яков. Оза’ение п’ишло ко мне незадолго до ’ождения Ма’га’иты, когда мы случайно вст’етились с Татьяной. Она выби’ала одежду доче’и, я – Дэниелу. Единственному существу, кото’ого я не ’азоча’овал, – Сапогов поднял глаза к потолку, словно пытался сдержать слёзы, вспомнив последние дни своего самого преданного друга. Только недавно Ричард понял, как ему повезло, что семья, которую его дочь по-настоящему заслуживает, его простила. Наверняка не до конца, но они хотя бы дали второй шанс. – Когда я вспоминал, как подкупил Ше’шня бутылкой на поле боя, я понял, что я… – мужчина оглянулся на закрытую дверь и прислушался. В гостиной Роза что-то громко говорил, словно возмущался объёмом работы – что-то кричал про аллергию на цветы. Блефует, подумал Скворец: он Розкину медицинскую историю знал прекрасно, никогда не было аллергии ни на что. – Я ничем не лучше его. Он в неполных двадцать два уме’, nearly forever, он был в коме чаще, чем мы с тобой в п’ошлом году ’азгова’ивали. Из-за него мог уме’еть ’оза.
В этот момент Ричард не сдержался, и по щеке покатилась предательская слеза. Грач хотел что-то сказать, мол, что продолжать не нужно, оба сами всё поняли. Скворец вытянул себя со дна сам, не надеялся на моментальное прощение и за полтора года доказал, что заслуживает быть хотя бы выслушанным, и журналист слушал очень внимательно.
Пусть люди думают, что брак Восьмиглазовой и Грачевича – лавандовый, что Таня – лишь прикрытие для любовников, пусть думают, что угодно, но Юра с этого момента постарается быть ещё добрее к покинутому всеми Скворцу. Он возьмёт приятеля под своё крыло и постарается помочь тому залечить раны, о которых он, возможно, до сих пор не знает. И сейчас он буквально сделает первый шаг к лечению. Мужчина подошёл к плачущему собеседнику, легонько потянул его за ладонь, чтобы тот встал, и молча обнял его. Не стереотипно по-мужски, «как надо»: с хлопком по спине, желательно, побольнее, а, наоборот, нежно, осторожно, словно фешенеб был сбитым машиной голубем. Словно Грачевич боялся его сломать – и это была правда. Несмотря на объективно неслабое телосложение Скворца, при объятиях Юрию казалось, что он сломает тому рёбра. Мышц много, но косточки казались словно стеклянными.
– Не бойся, я тебе помогу. Не знаю, чем, но помогу. Обещаю.
Когда мужчины наконец вернулись из кухни в гостиную, рокеры уже ушли к себе домой. Танюша давно уложила Маргаритку спать в детской и легла сама. Золотая «стрела» лежала рядом в открытой шкатулке, потому что долгое ношение протеза вызывало головные боли. Рядом лежала ещё одна записка – не для Розы с Шершнем, а для Юры с Ричардом. Размашистым, но ровным почерком было написано всего несколько фраз: «Не проспите. Соберите заранее вещи, с утра не будет времени. Целую».
Ричард в первый раз за тот вечер улыбнулся и, кивнув, тихо вышел, чтобы не разбудить Свиристель. Когда закрылась дверь в комнату Скворца, Грач буквально за четверть часа собрал чемодан, снял майку, так как жара была неимоверная, и залез в кровать к любимой. Та лежала в домашнем платье в горошек и под одеялом, потому что ей было всегда прохладно. Юрий особенно любил видеть Танюшу в этом платье, так как она сразу становилась домашней, родной и уютной. Безопасной, словно тихая гавань для путешественника, неделю пробывшего в открытом море в спасательной шлюпке, которая по несколько раз в день рисковала разлететься на щепки от удара молнии. Сейчас эта гавань нежно посапывала и улыбалась чему-то своему, сонному. Грач тоже чувствовал уже присутствие Эфира. Нет, не телевизионного, нет. Эфир, бог облаков и горного мира, сын ночи и мрака бездны, наконец стал приходить к нему по ночам. Журналист тоже научился быть человеком и позволил себе отдыхать. «Пора бы и мне заснуть, а то глядишь, по ощущениям пройдёт пара минут, а будет уже пора вставать. Непорядок», подумал он и крепко заснул с такой же блаженной улыбкой, как и у его нежной Свиристели.